Недавно я побывал на фестивале ОАЭ в рамках «Лета в Москве» на Красной площади, перед Историческим музеем. И ярче всего в моей памяти отложилась не столько программа, сколько реакция части посетителей на само присутствие арабской культуры в этом пространстве: частыми были разговоры об «исламизации Кремля», а также недовольство тем, что арабская речь звучит буквально в центре Москвы.
Это сильно контрастировало с тем, что происходило неподалёку — в Гостином дворе. Там шёл фестиваль Индии. Многие из тех же людей, кто сетовал на иноземное присутствие, совершенно спокойно и даже с энтузиазмом включались в индийскую программу: ходили на мероприятия, расспрашивали о практиках, охотно общались с представителями индуистских организаций, участвовали в «освобождающих разум танцах» и других ритуализированных практиках. По итогу одна и та же (опустим условности!) аудитория воспринимает присутствие одной религиозной традиции как признак нежелательной культурно-цивилизационной[1] экспансии, а другую, ничуть не менее религиозно окрашенную, — как безобидную экзотику, древнюю мудрость или просто приятный элемент фестивальной программы.
Но говорить я хотел не совсем об этом. Наблюдение на Красной площади натолкнуло меня на другую мысль, и она кажется мне важнее самого наблюдения: почему людям нравится духовность и не нравится религия? Может, это покажется контринтуитивным или даже умаляющим наше бытие, но нынешняя ситуация в духовной жизни конкретных людей и сообществ во многом напоминает рынок с конкурирующими «агентами Божественного»[2]. И кажется, что случай с разной реакцией на два разных фестиваля отсылает к ситуации, когда одну традицию (индуистскую) этот «рынок» уже успел разобрать на удобные, «продаваемые» части, а другая (исламская) этому пока сопротивляется.
Поясню. Любая религиозная практика требует подкрепления её воспроизводства определённым онтологическим основанием. Например, практикующий молитву человек, который не извлекает смыслы конкретной религиозной традиции из своего духовного опыта, рискует свести практику до автоматизма, элемента повседневного потребления. Из индийского и буддийского наследия человек глобальной неолиберальной ориентации благополучно извлёк йогу без дхармы, медитацию без обетов, мантру без вероучения, гуру без послушания. Остается лишь потребляемая техника как то, что можно продать в виде часового занятия, приложения по подписке или корпоративного тренинга повышения осознанности. В этом смысле ислам, будучи воспринимаемый многими как ориентированная на строгие кодифицированные предписания религиозная система, — плохой товар.
Итак, мы определили товар. Им выступает коммерциализированная духовность. Но кто потребитель? Кто именно составляет ядро аудитории таких мероприятий? Из того, о чем могу судить по опыту хождения на подобные мероприятия (а по долгу работы исследователем-антропологом я посещаю самые разные ивенты и собрания людей), довольно часто на фестивалях с «условно-индийской» тематикой присутствуют преимущественно женщины 30–45 лет, часто после развода, чаще всего с деньгами, но без социальной и семейной опоры. Не вознамерившись глумиться шуткам про «чакры, раскрывшиеся к сорока», я лишь скромно констатирую, что основной потребитель подобной «духовности» — человек потерянный, «захваченный» клешнями историко-культурной ситуации общества потребления и «ускользающих возможностей». Они приходят от усталости, одиночества, ощущения, что жизнь идёт мимо, что несущая конструкция повседневного существования рухнула и надо чем-то её поднять и укрепить. На помощь в проговаривании проблемы приходит единственный доступный им словарь для разговора о душевных чаяниях, словарь «энергий», «потоков» и «ресурса».
Всё это — отголоски подлинной духовной нужды, и Всевышний прямо говорит о её природе:
…их сердца утешаются поминанием Аллаха. Разве не поминанием Аллаха утешаются сердца?[3].
Сердце устроено так, что оно ищет покоя, и оно будет искать его до тех пор, пока не найдёт. Проблема том, что «потребитель», готовый вбирать в себя любой коммерческий суррогат оторванной от традиции духовной жизни, не готов к поминанию Аллаха. Увы, подобный призыв зачастую звучит для них либо как политическая идеология, либо как чужое влияние, либо как перечень запретов, за которыми не видно смысла.
Однако ислам в оптике духовного опыта предлагает интроспекцию личностных качеств, практику состояния осмысленности присутствия Бога, усовершенствования знания о сути вещей и этику повседневного поведения. Имам Риза (а) сказал:
Воистину, вера (иман) — это познание сердцем, признание языком и действие частями тела[4].
Напротив, намеренно банальные призывы быть «в моменте, потоке и ресурсе» звучат сегодня отовсюду, будь то от коучей личностного роста или же HR-департаментов крупных корпораций, которые внедряют созерцательные техники разных восточных традиций для повышения продуктивности своих сотрудников. Полноценный культ mindfulness, за которым не стоит ни действительного разумного обоснования, ни духовной полноты[5].
Проблема в том, что культ практикуется в подчеркнуто секулярном формате. Предполагаемая глубокая созерцательная культура превращается в духовный фастфуд. Заранее упакованная «медитация навынос» заполняет полки супермаркета извращенных смыслов заботы о себе[6], но лишена и внутренней целостности, и преемственности. В рамках нашей традиции это можно метафорически назвать отсутствием надежного иснада, когда цепочка передачи оборвана, и никто не может сказать, от кого получено то, чему тебя учат. Результат такой потребляемой практики весьма предсказуем: короткая эйфория от концентрации на дыхании, чтении мантр, а по окончании сессии происходит неизбежное возвращение к тем же нерешенным проблемам. Как турист, который прекрасно провёл неделю на море, а вернувшись, обнаружил дома всё тот же бардак.
Так я перехожу к проблеме подлинности в духовных поисках. Ислам учит обретению правильного мышления о Боге (акыда) и правильного поведения (ахляк). Акыда отсылает к правильным представлениям о том, с чем мы имеем дело, о некотором теоретическом понимании реальности. Но при этом это теоретическое знание изначально ориентировано на практику: намаз, чтение дуа, закят, пост. Принципы же ахляка не дают нам забыть то правило, что сами по себе знания акыды и практика ещё не гарантируют никакого результата. Человек может практиковать тридцатиракаатный намаз Салмана Фариси, чтение тысячи салаватов в день и при этом оставаться семейным человеком, который постоянно срывается на своих домочадцах и который раздражается из-за того, что они якобы мешают ему «становиться лучше в глазах Аллаха»[7] и препятствуют подлинной духовной жизни. Стоит ли говорить, что смысл и польза практики оказывается практически сведена к нулю?
Фатима Захра (а) говорила:
Что будет делать постящийся со своим постом, когда он не оберегает язык, слух, зрение и части тела?[8]
Имам Али (а) сказал:
Сколько постящихся, для которых в их посте нет ничего, кроме голода и жажды![9]
Поэтому практика не может просто бездумно потребляться, как фестивальное развлечение. И она имеет значение не сама по себе. Её результат должен проявляться в изменении самого человека, в том, как он мыслит, как воспринимает реальность и, самое главное, как он ведёт себя по отношению к другим. Без правильного мышления практика превращается в набор механических действий, а без правильной этики — в эгоистичную самоцель. Смысл же практики заключается именно в том, чтобы теоретическое понимание реальности и этическое поведение начали соответствовать друг другу.
Благочестие состоит не в том, чтобы вы обращали ваши лица на восток и запад. Но благочестив тот, кто уверовал в Аллаха, в Последний день, в ангелов, в Писание, в пророков, кто раздавал имущество, несмотря на свою любовь к нему, родственникам, сиротам, бедным, путникам и просящим, расходовал его на освобождение рабов, совершал намаз, выплачивал закят, соблюдал договора после их заключения, проявлял терпение в нужде, при болезни и во время сражения. Таковы те, которые правдивы. Таковы богобоязненные[10].
Отрыв практики от традиции также исправляется трезвым отношением к собственным успехам. Почти все наблюдаемые и опрошенные мною участники песенных радений и коллективных чтений мантр на фестивале усердно старались ощутить накопление какого-то успеха от проделываемой духовной работы с собой. Вот только наши деяния не являются рейтингом и таблицей с «очками саваба от Всевышнего», если говорить про мусульман. Это крайне эгоцентристская оптика. Вина за «неудачную» практику (ошибки в намазе, незнание слов дуа) вырастает из иллюзии, будто есть некое точно определяемое нами «я в будущем», обязанное достичь результата. Но результат нам не принадлежит: наше дело — искренность и усилие, а принятие принадлежит Всевышнему.
«Поклоняйся Господу твоему, пока убежденность (смерть) не явится к тебе»[11] и «…не восхваляйте самих себя, ибо Ему лучше знать тех, кто богобоязнен»[12]. Наша дунья — это лишь путь, и нет в ней точки, в которой можно объявить себя прибывшим[13].
Автор: Егор (Али) Крыков
Фотографии: Егор (Али) Крыков
Дизайн обложки: Екатерина Здорова
[1] Рамка, репрезентирующая постсоветский взгляд на социальный мир как мир национальностей. Именно из этой этноцентрической оптики во многом и выросли современные жёстко-цивилизационные очертания дискурса Другого: когда социальные и экономические различия разных групп (в нашем случае – жителей ОАЭ) начинают интерпретироваться прежде всего как различия между «своими» и «чужими» культурными мирами. См. Young, Lawrence A. (1997). Rational Choice Theory and Religion. Routledge.
[2] Теория религиозного рынка — это подход в социологии религии, который переносит экономические категории (спрос, предложение, конкуренция, монополия) на анализ религиозной жизни. Ее сторонники рассматривают религиозные организации как «фирмы», а религиозные практики и убеждения — как «товары» или «услуги», которые люди «покупают», сопоставляя «цену» (затраты времени, ресурсов) и «выгоду» (удовлетворение духовных потребностей).
[3] Коран, 13:28
[4] Тухаф аль-укуль, стр. 422
[5] Purser, Ronald E. 2019. McMindfulness: How Mindfulness Became the New Capitalist Spirituality. London: Repeater Books.
[6] Фуко М. История сексуальности-III. Забота о себе. 1998
[7] Для меня лично это хрестоматийный пример «наивного реализма»: ситуации, когда человек свои частные представления об Аллахе нарекает самим Аллахом.
[8] Бихар аль-анвар, т. 93, стр. 295
[9] Нахдж аль-балага, изречение 145
[10] Коран, 2:177
[11] Коран, 15:99
[12] Коран, 53:32
[13] Но кормили на мероприятиях неплохо. Было вкусно.
